«Тема войны часто становится инструментом»: Кирилл Иванов о книгах, искренности в искусстве и эмигрантском пузыре

По просьбе 24 основатель и фронтмен группы СБПЧ Кирилл Иванов рассказывает о своих недавних читательских впечатлениях, а также о том, зачем нужно искусство, почему искренность не гарантирует художественной ценности и как эмиграция меняет положение художника.

О недавних читательских впечатлениях

Сейчас я заканчиваю книжку Джонатана Коу «Проверка моей невиновности». Она не такая пронзительная, как другие книги Коу, которые мне нравятся — «Клуб ракалий», например, или «Дом сна» — но тоже здоровская. Это очень ироничный и самоироничный роман. Возможно, в каком-то смысле он даже чересчур вычурный — в нем много игры с читателем, с жанрами, несколько книг внутри одной книги — но остроумный и очень тонко сделанный. И в нем каким-то очень интересным образом, совсем не плакатно, политическая жизнь переплетается с жизнями героев. У Коу вообще социальная и политическая жизнь всегда служит важным фоном для происходящего.

Еще я недавно прочел несколько нон-фикшн книг об истории музыки и ее возникновении, в частности, уже довольно старую, замечательную книгу «Поющие неандертальцы» Стивена Митена. Нам на самом деле неизвестно, что было раньше — язык или пение. Доказать это мы не можем, но существует теория, согласно которой примерно 40 тысяч лет назад — это, кстати, то время, когда, как считается, возникло искусство — неандертальцы общались и передавали друг другу важную информацию не при помощи слов или отдельных слогов, а при помощи пения, интонации и мелодии.

Есть версия, что музыка — это что-то побочное, просто такое развлечение. Но есть и другая теория, согласно которой, музыка, наоборот, была необходимостью — а впоследствии стала чем-то вроде атавизма. Именно эта версия лежит в основе книги Митена. Там, например, сказано, что дети всегда рождаются с абсолютным слухом, и только потом, в процессе взросления, он исчезает. И то, что во всех языках вопросительная интонация идет вверх — возможно, одна из немногих универсальных особенностей языка, — тоже аргумент в пользу этой теории.

О том, зачем нужно искусство

Последние годы я много читаю мемуары о ГУЛАГе, сейчас слушаю книгу «Жизнь — сапожок непарный» Тамары Петкевич, а [в подборке трехлетней давности для Яндекс Книг] советовал книгу «ГУЛАГ» Энн Эпплбаум — абсолютно ультимативный труд по этой теме. При этом поразительно, что его написала иностранка — хотя в этом есть и что-то показательное. Вся такая литература для меня — очень важный пример невероятного подвига, героизма и способности, находясь в самых ужасающих обстоятельствах, которые мне и не снились, сохранить себя, сохранить внутри что-то человеческое. Даже в самых мрачных рассказах Шаламова остается какая-то надежда, хотя он был скорее противником этой идеи и считал, что ГУЛАГ — это просто бездушная машина по уничтожению людей (что, конечно, так и есть). Но даже в его текстах есть надежда.

Для меня это, странным образом, еще одно объяснение того, почему вообще существует искусство, почему оно необходимо. Практически во всех таких мемуарах есть момент, когда стихи, воспоминания о стихах или возможность пересказать «уркам» «Графа Монте-Кристо» — спасают жизнь. Искусство спасает жизнь, и эти книги, эти истории — очень конкретный тому пример.

А книжку Эпплбаум вообще нужно в течение 10 лет передавать через радиоточку по кругу. Мне кажется, что есть прямая связь между тем, что опыт концлагерей в России не осмыслен и не прожит, и сегодняшней войной. Об этом опыте нужно снова и снова рассказывать в школе, а потом в университете. И крутить Эпплбаум по радио.

О дистанции, искренности и маркетинге

Сейчас появляется много произведений, рефлексирующих на тему войны, но по-настоящему хороших среди них довольно мало. Я совершенно не утверждаю, что не может возникнуть какое-то замечательное и ценное современное искусство, осмысляющее войну. Такие произведения появляются, и они могут быть очень разными — пронзительными, забавными, в общем какими угодно. Но мне кажется, что такому искусству часто не хватает дистанции: оно остается прежде всего эмоциональной реакцией, а эмоциональность совсем не всегда идет произведению на пользу — будь то стихотворение, песня или что-то еще.

Кроме того, я часто замечаю, что тема войны — неосознанно — становится инструментом для какого-то заигрывания с аудиторией. Когда приглашают на концерт или спектакль и говорят что-то вроде «Сейчас как никогда важно быть вместе», я в этом вижу скорее маркетинговый прием, а не что-то настоящее, прочувствованное и переработанное в произведение искусства. Все это может говориться и делаться вполне искренне, но сама по себе искренность не является залогом хорошего искусства. Искусство на то и искусственное. Эти вещи совершенно не обязаны идти рука об руку идти.

Об искусстве в эмиграции

В Берлине я хожу на множество самых разных концертов: в клубе до сих пор ни разу не был, но уже раз 50 побывал в Филармонии, а на прошлой неделе, например, сходил на фестиваль экспериментальной электроники и эмбиента, где кроме меня собралось человек 35 — и это вместе с выступающими. Так что я вполне ощущаю себя частью европейской музыкальной сцены. Просто эта сцена пока об этом, возможно, не подозревает.

В каком-то смысле музыке проще преодолевать барьеры, связанные с эмиграцией и какой-то чужой средой и культурой, чем литературе — хоть и не всегда. Я думаю, что во многих контекстах найти путь и заинтересовать зарубежного читателя проще, написав книгу (подозреваю, что так это устроено, например, во Франции, потому что это очень логоцентрическая страна).

Но в целом музыка, конечно, более универсальный медиум. СБПЧ всегда считали себя частью мировой художественной культуры (и при этом от всех немножко отдельно), а эмиграция неизбежно означает сужение контекста — нас начинают видеть прежде всего как «музыкантов, которые уехали». Мне бы не хотелось, чтобы нашу группу определяли только через это, мы еще много всякого сделали и делаем. И вообще мне хочется из эмигрантского русскоязычного пузыря вырываться. Это сложно, потому что мы поем по-русски, хотя иногда русскоязычные ребята приводят на наши концерты иностранцев и это всегда очень радостно. Им тоже оказывается классно и интересно, а значит, что-то вполне хорошо работает даже без понимания языка. Есть еще, например, [беларуская] группа «Молчат дома» — ребята живут в Лос-Анджелесе, поют на русском, выступают на очень больших площадках и делают замечательную карьеру.

Я думаю, это зависит от какого-то случая, от везения. Но это не отменяет того, что надо просто продолжать делать то, что тебе интересно. Меня очень подбадривает, держит на плаву и каждый день делает счастливым то, что я могу заниматься тем, что так люблю — несмотря на вынужденную эмиграцию.