«Простота всегда тоталитарна». Арсений Куманьков о социальных науках и коллективной ответственности

Философ Арсений Куманьков поделился с 24 своими размышлениями о том, зачем нужны социальные науки, если они не могут предотвратить катастрофы, как они влияют на нашу реальность, почему понятия коллективной ответственности и идентичности оказываются проблематичными упрощениями, а миссией интеллектуала является защита сложности.

Зачем нужны социальные науки (если они не помогают предотвратить катастрофы)?

Вопрос о том, зачем вообще нужны социальные и гуманитарные науки, если они не могут уберечь общества от провалов и катастроф, возникает очень часто. Люди, никак не связанные с этими дисциплинами, часто думают: «Вот вы там сидите несколько тысяч лет, чуть ли не с доисторических времен. Думаете, пишете скучные книжки. А лучше не становится. Более того, возникает ощущение, что наоборот становится только хуже. И зачем тогда это все?»

Давайте представим себе, например, врача. Он ведь далеко не всегда может решить проблему болезни как таковой. Чтобы это сделать, нужны усилия самых разных профессионалов — например, химиков и фармацевтов, которые придумывают лекарства. У врача есть своя узкая сфера деятельности, и конечно мы не возлагаем на него вину за то, что холера или ВИЧ-инфекция в принципе существуют.

Позиция ученых, как мне кажется, должна рассматриваться схожим образом. У них тоже есть относительно узкая зона ответственности — они должны анализировать, интерпретировать и критиковать реальность, за которой наблюдают (часто —  изнутри общества и тех проблем, с которыми оно сталкивается, изнутри той самой катастрофы).

Это не значит, что они тут же становятся ответственными за эту катастрофу. Так же, как они не становятся ответственными за успехи общества и его развитие. У интеллектуалов не так уж много власти, и поэтому зона их ответственности сильно ограничена. Вокруг есть другие игроки, особенно в современном мире. В Древней Греции конкуренция между публичными спикерами, анализирующими  происходящее, была намного меньше — философы, софисты, служители культа и в общем-то все. Сейчас профессионалов, которые работают с разными общественными проблемами, очень много — и журналисты, и политики, и активисты — множество разных игроков на одном и том же поле, но у каждого свой участок.

В любом обществе должны быть те, кто предлагает язык для описания и объяснения сложной социальной реальности — и, в идеале, влияет на то, чтобы ее устройство менялось. А еще на ученых ложится ответственность за то, чтобы придумывать будущее. Их задача — спрашивать, что в нашем мире устроено не так, как это можно исправить и к чему мы как общество должны стремиться. Это довольно странная, но очень важная работа — развивать и тренировать воображение в сфере социальных, экономических, политических и юридических проблем.

Как социальная теория влияет на нашу реальность?

В XXI веке ученые конкурируют со множеством разных экспертов, интерпретирующих происходящее. Есть thinks tanks — экспертные группы, которые не ведут научную деятельность, но тоже анализируют войны и другие социальные проблемы. Многих моих коллег из университетов вполне устраивает, что они занимаются «наукой в чистом виде», а в политику и общественную жизнь не лезут.

Я отношусь к этой идее с пониманием и уважением, но в то же время думаю, что ученый-исследователь должен предпринимать попытки выйти в публичное пространство. Совершенно необязательно становиться политическим консультантом, советником президента или какого-нибудь министра. Можно участвовать в просветительских проектах, например. Я это делаю, потому что мне кажется важным говорить не только с коллегами и студентами, но и с другими, отчасти случайными людьми, если им интересно, знакомить их с тем, как теория может объяснить реальность.

Еще раз о главном вопросе: что такое коллективная ответственность?

Вопрос о коллективной ответственности и коллективной вине сейчас довольно популярен, и на него нет удобного, устраивающего всех ответа — мы это хорошо видим по публичным дискуссиям. Вот с такими темами как раз и должны работать интеллектуалы.

Лично я все меньше и меньше доверяю коллективным идентичностям и, соответственно, моральным требованиям, которые с ними связаны. В этой дискуссии все сразу забывают, что коллективная ответственность — политическое понятие, она характеризует принадлежность к тому или иному обществу — и ничего более. Это просто политический маркер, своего рода галочка в настройках, которую нельзя снять.

Интересно, что этот вопрос часто обсуждается в контексте именно авторитарных режимов. Я это понимаю, но как ученый вижу, что в современной философии тема коллективной ответственности, наоборот, почти всегда рассматривается в контексте демократических обществ — и это довольно показательно.

Конечно, то, как мы чувствуем и осмысляем ответственность и вину (или верим, что у нас нет ни того, ни другого), для нас, россиян, напрямую связано с авторитаризмом. Но люди даже в рамках демократических режимов не могут об этом договориться.

Важно, что коллективная ответственность не делает тебя хорошим или плохим, справедливым или несправедливым. Она просто предполагает, что ты помнишь историю своего общества, в том числе ее жуткие, позорные и преступные страницы — и живешь, имея это в виду.

Речь не только об отношении к государству. Возьмем другой пример. Вот ты болеешь за какую-нибудь футбольную команду и знаешь, что 20 лет назад ее фанаты убили человека. О тебе самом это что-то говорит? Мне кажется, что само по себе — ничего, но важно, как ты относишься к факту этого убийства и делаешь ли вид, что этого не было.

И как она связана с проблемой коллективной идентичности?

Маркировать человека как носителя простой коллективной идентичности и таким образом  уравнивать его ответственность с ответственностью правительства — это слишком простое решение, и мне эта идея не очень нравится. У людей могут быть очень сложные, странно организованные идентичности.

Вот, например, Кваме Энтони Аппиа — один из крупнейших философов и интеллектуалов современности. Он — наполовину ганец, наполовину британец, и при этом из аристократической британской семьи. За что он несет ответственность? За британский империализм? За то, что Гана пострадала от этого империализма? Гораздо важнее его личная позиция как критика империализма и расизма; другими словами, его индивидуальная ответственность за решение этих вопросов. Таких примеров очень много, и мне кажется, что они показывают, что дискуссия о коллективной ответственности — далеко не самое важное, о чем мы должны беспокоиться. Критика нарушений прав человека и унижения человеческого достоинства могла бы строиться на других фундаментах, одновременно индивидуалистских и универсалистских.

Я думаю, эта тема стала такой популярной отчасти потому, что у нас вообще мало опыта проговаривания и прорабатывания ошибок прошлого. Так получилось, что в контексте осмысления преступления нацизма самое популярное, что породила философия, именно дискуссия об ответственности. Но для осмысления собственного проблемного прошлого и перестраивания отношений с народами и странами, в отношении которых предшествующее поколении политиков совершало преступления, можно придумывать другие термины, кроме коллективной ответственности. А чтобы разобраться, какие термины и понятия лучше использовать для объяснения конфликтов и поиска выходов из них, как раз и нужны интеллектуалы.

Почему не надо бояться сложности?

Такого рода болезненные вопросы всегда вызывают острую эмоциональную реакцию и подталкивают к упрощенным нарративам — появляются «хорошие» и «плохие», герои и злодеи, ответственные и безответственные. Экспертов, которые таким образом объясняют реальность, очень много. Среди них есть и бабульки на лавочке возле подъезда. Политики часто говорят таким простым языком. Понятно, когда такие суждения становятся эмоциональной реакций на шокирующие события. Но мы знаем, что реальность устроена сложнее, и задача интеллектуала — отделять аналитическую  работу от эмоциональной реакции и сопротивляться таким упрощениям.

При этом признание сложности поиска ответа не означает, что интеллектуал в принципе может уклоняться от ответа. Просто этот ответ скорее всего будет более нюансированным и объемным. Подобная позиция может приводить к изоляции и непопулярности. Так, например, случилось с Альбером Камю, который после Второй мировой войны поссорился и с французскими левыми, и с алжирцами, которые боролись за независимость, поскольку позволил себе осуждать СССР и террор как метод борьбы с империализмом.

Так что, если подводить итог: социальные и гуманитарные науки не помогут предотвратить катастрофы. Но они нужны для того, чтобы объяснить их причины, дать нам язык для обсуждения этих проблем, наконец, показать разные модели поведения на их фоне, избегая упрощений. Простота всегда тоталитарна. Но то, что мы знаем о мире, показывает, что он сложный и многообразный. В краткосрочной перспективе сложность вряд ли побеждает, как показала история Камю. Но кто-то должен отстаивать границу между пропагандой и аналитикой. В этом и заключается миссия социальных ученых.