Идея воображаемых книг, которые хочется прочитать, родилась в разговоре с другом, и тот же друг попросил меня записать пять примеров таких книг. Я в ответ представил себе небольшую стопку красивых изданий, которые хотелось бы взять в руки. Это не то чтобы нереализуемые проекты и не то чтобы никто на упомянутые ниже темы не писал. Но под рукой в готовом виде таких книг нет. Я эти книги уже «читаю», точнее собираю по частям. Их части есть в художественных, научных и документальных жанрах на разных языках. Иногда я сам их пишу — изображениями и словами. Мне важно, что это компоновка, а не критика.
Война, репрессии, коррупция, преступность, пропаганда заставляют эти явления изучать. Писатели, исследователи и журналисты, действующие в интересах общества, стремятся пролить свет на темные стороны жизни. И это правильно. Это здоровая реакция общества на ложь, цинизм и лицемерие «элит», на попытки воспользоваться преимуществами секретности и тайных договоренностей. Разоблачение — здоровая реакция на пропаганду. Иконоборчество — на ежедневное творение кумиров.
Вал вскрытых фактов и сорванных масок заставляет полагать, что стоит только выявить еще один скрытый механизм зла и станет легче. Но это бесконечный колодец: за каждой сорванной маской, за каждым скрытым интересом может обнаружиться еще одна маска и еще один интерес. Под одним разоблаченным мифом оказывается другой. Разоблачениям нет конца, и каждое только углубляет бездну. Вот поэтому я иногда берусь за компоновку того, что хотелось бы открыть под бесконечными слоями неправды.
Раз уж тут собраны идеи для воображаемых книг, то пусть обложки, решил автор проекта, будут сгенерированы с помощью искусственного интеллекта. Я стал пользоваться ИИ-инструментами так, как ими пользуется обычный человек, разговаривающий со строкой запросов, — не дизайнер, не эксперт в типографике. И специалисты, конечно, это заметят. Задачи доводить результат до профессионального уровня не было, да я бы и не справился. Изначально я хотел, чтобы идеи обложек были «придуманы» ИИ, но образы и метафоры в итоге придумывал сам, поскольку предлагаемые ИИ были еще скучнее моих. Изображения для обложек генерировались отдельно, что включало отсеивание десятков неудачных генераций. Финальный облик с текстом названий — отдельно, другими инструментами. В целом я старался минимизировать ручное вмешательство. Защищенных интеллектуальной собственностью изображений не использовал. Для обложки «Чего хочет река» я обучил модель на моих работах, так что эта картинка — генерация, основанная на оригинальных произаедениях, которые принадлежат автору. Бесценные консультации по пользованию ИИ автору предоставила Тоня Самсонова, основатель exactly.ai. Использовались: claude.ai, nano banana pro, exactly.ai, ИИ-инструменты, встроенные в figma и canva.
1. Как все устроено. Жизнь тайных праведников
Расследования и разоблачения лжи необходимы. Это достойное занятие, плодами которого заполнены политизированные ленты социальных медиа. Вновь раскрытые преступления, новые «файлы» и свидетельства сговоров представляются массовому воображению тайными приводными ремнями происходящего: «Так вот как все устроено!»
Но «так» все не устроено. Это лишь поверхность картины, внешняя коррозия. Есть действия, благодаря которым коррозия не съедает целое, — добрые, самоотверженные, красивые действия, рассказывать о которых нельзя. Есть люди, которые помогают другим переходить границы, получать документы, находить жилье и работу, лечиться, скрываться, выживать. Есть люди, которые красиво думают, вдохновляют других или делают нужное и новое искусство.
Написать об этом — значит поставить под угрозу и их самих, и тех, кому они помогают. Иногда написать невозможно, потому что действие человека еще не выявлено и мало кому понятно. Добро в действии часто требует тишины. В этом смысле оно противоположно злу, которое часто стремится к демонстративности. В еврейской мистической традиции существует образ тридцати шести тайных праведников — ламед-вав цадиким, чье присутствие удерживает мир от распада. Их сила связана с их неизвестностью и непризнанностью. Я собираю такие истории, но не могу о них рассказать.
Книга, которую я хотел бы прочитать, была бы не нон-фикшн литературой, а художественным высказыванием об этом парадоксе: о невозможности свидетельства о добре в эпоху, когда свидетельство о зле стало нормой. Это было бы приглашение подумать о тех, кого вы, возможно, знаете и мысленно их поблагодарить.
2. Они говорят за нас. Образы животных в воображении и культуре человека
Люди тысячелетиями используют образы животных в тех случаях, когда прямой разговор невозможен, опасен или неинтересен. Эзоп говорил о власти, рассказывая истории про лис и воронов. Средневековые бестиарии связывали с образами животных моральные категории. Лафонтен в своих баснях критиковал двор. Политическая карикатура превращала лидеров в свиней и орлов. Животные традиционно присутствуют в детской литературе всех культур и «участвуют» в разговорах с детьми.
Книг и материалов на эту тему много, но я хотел бы прочитать одну, которая проследила бы весь путь отношений человеческой мысли и искусства с животной образностью — от доисторической живописи до современного искусства, от пиктограмм до эмблем, от Эзопа до Оруэлла, от ранней карикатуры до политического комикса. Это была бы книга о том, какова роль образности, связанной с животными, в человеческой культуре и почему их так трудно заменить, даже несмотря на устойчивую линию критики антропоморфизации и стереотипизации животных, у которых есть субъектность. Почему, прибегая к их образам как к особому языку, люди продолжают говорить о своей идентичности, власти, уязвимости и надежде.
3. Чего хочет река. Права природы и политика за пределами человека
Когда мы обсуждаем будущее нашей среды обитания — в парламентах, на конференциях, в медиа, — обсуждение ведут люди. Река не присутствует на слушаниях о своей судьбе. Ледник не подает иск. Лес не голосует. Попытки изменить это положение предпринимаются. Река Уонгануи в Новой Зеландии получила правосубъектность и официальных представителей. Река Атрато в Колумбии — тоже. Конституция Эквадора в 2008 году закрепила права природы как таковой. Верховный суд Индии признал правосубъектность Ганга и Ямуны. Решение впоследствии было отменено, но сам жест показателен. В Испании после экологической катастрофы появился омбудсмен лагуны Мар Менор.
Это реальные попытки расширить круг политических субъектов за пределы человеческого вида. Книга, которую я хотел бы прочитать, пошла бы дальше. Каждая глава в ней была бы попыткой представить интересы, желания и временные горизонты нечеловеческих агентов — реки, горы, гриба, домашнего животного, ледника, лесного массива. Опираясь на идею Бруно Латура о «парламенте вещей», на реальные правовые эксперименты — говорить от имени тех, кто не говорит, — эта книга была бы упражнением в политическом воображении.
4. Дольше поколения, старше государства. Как выживает традиция
Есть вещи, которые живут дольше людей. Семья в итальянской провинции, владеющая одним домом шестьсот лет. Театр кабуки, где сценическое имя передается как титул. Университеты, старше государств, их основавших. Рецепт, ритуал, ремесло, пережившие войны, революции, смену режимов. Есть вещи, которые сохраняются, даже когда исчезает их исходный смысл, — ритуалы без веры, церемонии без содержания. Люди, далекие от веры, но соблюдающие обряды. Люди, привычно следующие старинным правилам, потому что так принято.
На меня, человека, выросшего в стране, где прерывание традиции стало традицией, такие истории всегда производили впечатление. Сам факт непрерывности кажется чудом: что-то удержалось. Что нужно институту, семье, форме, чтобы пережить не одно поколение, а десять? Эта книга была бы коллекцией таких историй — кабинетом редкостей, где экспонаты объединяет одно свойство: они выжили. И это была бы книга о живучести оболочки – о том, почему люди держатся за церемонию и форму, когда теряют веру, и это часто не так уж плохо.
5. Будущее как религия. Прогресс, благополучие и страх в XXI веке
Мы живем одновременно в трех версиях будущего, не всегда замечая, что они противоречат друг другу. Первая — технооптимистическая. В ней — научные открытия, технологии продления жизни, инженерные чудеса, планы инвестиций и экономического роста. Вторая — мир преувеличенного благополучия в социальных медиа: встречи, завтраки, свадьбы, путешествия, отчеты о достижениях. Третья — мир мрачных прогнозов и «думскроллинга»: ядерная война, смертельные вирусы, опасности искусственного интеллекта, вымирание видов. Это журналистское «завтра будет хуже», постоянное предчувствие катастрофы.
Многие из нас перемещаются между этими режимами в течение одного дня. Человек, написавший книгу о скором конце цивилизации, продаст ее хорошо, потому что страхи продаются лучше надежды. Этот человек потом пойдет в банк, где банкир расскажет ему о блестящем будущем его инвестиций и технологических возможностях банковского ИИ. Этот человек потом расскажет о своем успехе в социальных медиа. Здесь есть и пророчество о страшном суде, есть освящение повседневности с молебнами на каждый случай, есть и надежда на спасение — структура вполне религиозная и традиционная.
Книга, которую я хотел бы прочитать, была бы о том, что будущее — это предмет веры современного человека и что в картине будущего совмещается несовместимое — прекрасное и ужасное. Как, собственно, и в религиозной вере. У разных социальных платформ — разные эсхатологии: LinkedIn — рай будущего признания, Instagram — земное царство, Twitter (Х) — ужас и суд. Форма этой книги, скорее всего художественной, не документальной — три панели, как у триптиха Иеронима Босха «Сад земных наслаждений»: светлая, благополучная и мрачная. И человек, который живет во всех трех сразу.